Я проснулся от тишины. Стояли машины, не звенел далеко внизу машинный телеграф, а вода не журчала по стальным боковинам Чапаева. Позади в ночи осталась дрожь от работы главных дизелей, накатывавшая на теплоход теплыми волнами, в которых так уютно было засыпать. Было мучительно тихо. Но неожиданно, совсем рядом, заскворчала утренняя птица.
«Тверь?!» — пришла первая мысль. Хотя прибыть в Тверь мы должны были только после обеда, и опережать график было просто некогда. Все путешествие — на три дня.
На самом деле нас держал в своих мягких лапах тисках сентябрьский туман. Поспать еще? Ведь только часа через два проснутся громкоговорители: «говорит радиоузел теплохода "Василий Чапаев". Первая смена приглашается на завтрак». Но вместо сна я одеваюсь и по пустой палубе ухожу в белое молоко. Я один: на закутанной влажным воздухом причальной стенке Ударная — единственный сонный рыбак.
Я вспоминаю, как накануне вечером томилось сердце. До первого шлюза — долгие четыре часа. Зато как только он принял нас, глядя на водовороты воды, вдыхая ее распыленную влагу, следя за открывающимися воротами весом в сотни тонн, я наконец почувствовал — река нас приняла. Мы снова вместе.
Мой дед был речник. В детстве я плавал и в арбузную Астрахань, и в пыльную Уфу, и по всем очаровательным в своей разрухе окским городишкам. Мне не забыть расписание, напечатанное на листочке с загадочной подписью «тип. Офсет», подзорные трубы в прокат, деление на «транспортников» и «туристов», черно-белые советские фильмы в кинозале на баке главной палубы... Я помню даже дымный запах парохода "Спартак" — однажды в Костроме мы сходили через него на берег.
Но за двадцать лет я успел забыть, как ласков речной утренний туман. Как каждая его капелька просачивается внутрь тебя, растапливает самое важное и сокровенное — и кажется, что ты вот-вот поймешь что-то очень весомое.
Вернуться на теплоход захотелось после "Булгарии". Разум отказывался верить — как такое могло произойти на таком основательном и выверенном виде транспорта, как теплоход? А сердце говорило — всем, кто работает на флоте, сейчас тяжелее, чем тебе. Единственное, чем ты можешь их реально поддержать — купить путевку и вернуться на борт.
Как хорошо, что речной флот остался прежним — тем самым, который жил в рассказах дедушки и его экскурсиях по кораблям. На бортах еще больше слоев краски, палубы обросли синтетическим ковром... но вот одна деталь — толстые плетеные металлические оплетки электрических проводов. Массивные и надежные, они ничуть не изменились! Их, кажется, не взять ничем. Сейчас такие уже не делают...
А запахи! Нет ничего приятнее, чем стоять перед обедом на корме, над камбузом, и глядя на взбудораженную винтами воду, вместе с чайками вдыхать аромат готовящейся еды. Потом пойти в читальный салон, где благородное амбре деревянной отделки рассказывает тебе обо всех пяти десятках навигаций, которые пережил "Чапаев". А захочется чаю — и ты спускаешься вниз, где кипяток греют сами двигатели. В коридоре у машинного отделения еще с тех времен застыл особенный запах титана. Успокаивающий, добрый, как у бабушки на кухне. Вечером, после заката, хорошо пробраться на шлюпочную палубу, куда вообще-то «только до 22:00», и развалиться в шезлонге за дымовой трубой, греясь в миндальном тепле выхлопа главных дизелей…
За двадцать лет не изменились и люди. Сейчас, по мере того, как уходит туман, они просыпаются и выходят на палубу — всегда улыбающиеся старушки, тихие пары «за 50», будто оставшиеся в СССР научные сотрудники и их благовоспитанные дети… Молодежь? Если только благородная.
И знает — все у нас получится. В личном, в работе, в возрождении нашей израненной страны… Солнце разгонит все туманы, день будет светлым и радостным.
…Издалека донесся первый гудок. Кто-то уже пошел! И точно — вспарывая белую вату, нарушая зеркальную гладь воды, в даль ушел трехпалубник "Александр Бенуа". Значит, скоро тронемся и мы. Туда, где ждут еще шлюзы, ширь Московского моря, купеческая Тверь, Хвойный бор… И обязательно — новые свидания с рекой.
